Альберт Гаямян: Почти мемуары с рассуждениями… (ЧАСТЬ 1)

Я родился 13 июля 1969 года в городе Баку, столице Азербайджанской Советской Социалистической Республики в обычной советской семье. Гораздо позже я узнаю о том, что Советский Азербайджан – это часть Ирана, которая перешла под управление Российской Империи согласно Гюлистанскому мирному договору, подписанному 12 октября 1813 года между Россией и Персией. Согласно тому же договору Российской Империи перешёл и Карабах, тот самый, который не поделили армяне с азербайджанцами. Впрочем, до 30-х годов ХХ века такой нации, как азербайджанцы, не существовало в природе. А Карабах это — тот самый край, который до персидского владычества был частью Великой Армении, её 9-ой провинцией под названием Арцах.

Но вернёмся в 1969 год. На следующий день после моего рождения, 14 июля, руководитель КГБ АзССР Гейдар Алиевич Алиев был избран первым секретарём ЦК Компартии Азербайджана. Понятно, каким образом избран, просто, назначен Москвой. Только спустя годы я узнаю о том, что Алиев по национальности был курдом. А также о его тёмном пути к власти, которая продолжится даже после распада СССР. Именно с этого момента начался обратный отчёт пребывания армян в городе Баку, основанном армянским князем Бакуром Аршакуни в 162 году нашей эры, и названном в его честь Бакуракертом. Город упоминается ещё в VIII веке, в книге «История Халифов» Варпет Гевонда, в связи с уничтожением там армянских священников. Правда, в советские времена бакинские армяне об этом даже и догадывались. Впрочем, многие армяне, считающие себя неплохо образованными, не знают об этом и сегодня.

Детский сад имени 8 марта, неподалёку от моего дома, в котором я провёл два года, напоминал мне концлагерь для будущих октябрят и пионеров. Позже я узнаю о том, что Международный день 8 марта – это замаскированный еврейский праздник Пурим, впрочем, об этом позже. Прекрасно помню, как, несмотря на строгий режим в «концлагере», играл с одной девочкой, которая мне очень нравилась, потом все десять лет мы учились с ней в одном классе. И только в 42 года, случайно найдя её в «Одноклассниках» я написал ей о том, как она мне нравилась, но она, по её словам, об этом даже не догадывалась. Зато, я прекрасно помню о том, что мы спали на кроватках, расположенных вместе, впритык друг к другу. Почти супружеская ложа, шучу… Я всегда очень ждал «тихого часа», чтобы сжать её ладонь в своей руке и уснуть. Помню, как однажды нас разлучили, и мы устроили настоящий бунт. Это был, наверное, первый бунт в моей жизни. В конце концов, нас снова воссоединили.

Однажды, на Новый год, я хотел нарядиться в костюм серого волка, а воспитатели меня решили «упаковать» в зайца-беляка. Я, просто, не пошёл на праздничный утренник в детсад, и всё только для того, чтобы не быть зайцем. Дома я устроил целое показательное выступление, типа, не пойду в детский сад, и всё это без объяснения истинных причин. Кстати, своё уважение к волкам я пронёс через большую часть своей жизни, по сей день.

Ещё в детском саду я очень любил играть в революцию и гражданскую войну. Заметьте, не, просто, в войну, а в гражданскую… Мне нравилось быть «Лениным». Меня слушались, воспитатели давились со смеху, но не препятствовали мне в «Лениниане». Фильм «Ленин в октябре» я знал почти наизусть, это помогало мне копировать различные сюжеты для игры.

Вот, сейчас смотрю на свою детсадовскую фотографию: Нас тридцать человек, из которых всего 7 азербайджанцев (у некоторых матери — армянки), 7 армян (у многих матери – русские и украинки), а остальные русские, украинцы и евреи. Впрочем, тогда все евреи для меня были русскими. Сегодня на месте нашего детского сада располагается офис одной из нефтяных компаний. Но даже если бы там остался детсад, думаю, что на сегодняшней фотографии из тридцати человек уже не было бы ни 7 армян, ни 16 русских и евреев. Но и об этом позже. Вспоминать о детском саде имени 8 марта можно многое, думаю, что этого вполне достаточно.

Впрочем, есть ещё один немаловажный эпизод из детсадовской жизни. Наша семья жила в частном доме, а во дворе у нас жила собака, сучка, по имени Джуля. Помню, идём мы с отцом домой из детского сада, держась за руки и ведя интересный разговор. И вдруг, я вижу как в пятидесяти метрах от нашей калитки Джуля сношается с каким-то кобелем. В общем, буду краток, чтобы не быть многословным. Первое, что я сделал, отпустил руку отца, взял камень и побежал к собачьей парочке, чтобы стукнуть любимую собаку от всей своей детской души. Помню, промахнулся, но они всё равно разбежались. Потом Джуля с печальными глазами долго просилась, чтобы её впустили во двор, но я настоял перед родителями, что она позорит нашу фамилию, семью, дом и каждого по отдельности. Никогда не забуду, как я доказывал родителям и старшей сестре, что Джулю нельзя после «хулиганских вещей», как я тогда это назвал, пускать в наш двор. Помню, после моих многочисленных «истерик» родители были вынуждены с этим согласиться. Больше своей любимой собаки я не видел, лишь её сын – Бутуз, которого отец отвёз к своим родителям в Карабах, и которого я спустя годы видел каждое лето, когда гостил у дедушки с бабушкой, напоминал мне о Джуле. Кстати, Бутуз очень любил моего отца и, просто, ненавидел меня. Возможно, природная интуиция подсказывала ему, как я поступил с его матерью…

В том раннем возрасте, как и сейчас, я терпеть не мог сказки и очень любил рассказы с политической окраской.  Отец рассказывал мне, шестилетнему ребёнку, про Ленина, Сталина, 26 бакинских комиссаров и многое, многое другое. Мне тогда очень нравились его рассказы. Возможно, именно это и повлияло на мои последующие жизненные взгляды.

Ещё до поступления в школу я разговаривал на трёх языках: русском, армянском и азербайджанском. Помните, фильм «Семнадцать мгновений весны»? Когда радистка Кэт должна была рожать, Штирлиц предупреждал её о том, что при родах она будет кричать по-русски, даже, возможно, материться, с диалектом той местности, где родилась. Знаете, вроде бы все мои знакомые и друзья утверждают, что я разговариваю на русском языке без какого-либо акцента, но стоит мне как-то возбудиться, у меня сразу появляется диалект той местности, где я родился. Более того, ругаться матом в этот момент мне хочется исключительно на азербайджанском языке. Вот такая лингвистика. Если ненадолго вернуться к Отто фон Штирлицу, отмечу, что закурил я именно потому, что курил мой кумир – Штирлиц. Это я к тому, что рассуждения общественности о роли сигарет, спиртного, оружия, насилия и прочего в художественных фильмах совершенно не беспочвенны. Мы пытаемся подражать тем, на кого хотим быть похожими, даже если этого совсем не замечаем.

(Вспоминаю и пишу дальше…)

1 КОММЕНТАРИЙ

  1. Прочитал легко, с интересом. Хитро, с моралью!

Оставьте свой комментарий

Ваше имя
Оставьте комментарий